Первоначальная сложность идеи и ее психологическая сущность в момент, когда она зародилась и получила развитие в стенах Баухауза, теперь забыты; слишком часто она претворяется в проектах примитивно и чисто утилитарно, лишенная своей основной сути, которая должна придать очарование и красоту нашей жизни. На это я могу лишь сказать: революция 1920-х годов была тотальной и моральной, и те, которые ее совершили, рассматривали красоту не как некий элемент, который может быть произвольно добавлен, а как нечто неотъемлемо свойственное жизнеспособности, правдивости и психологической значимости проектируемого предмета независимо от того, здание ли это, мебель или театральные декорации. Мы верили и учили тому, что соотношение объемов, пропорции и цветовое решение вызывают психологическую реакцию, которая столь же жизненна и реальна, как эксплуатационные характеристики конструктивных и механических деталей или рентабельность планировочного решения. Если первые наши попытки кажутся подчас одновременно и надуманными и выхолощенными, то это как раз потому, что мы нашли новый язык и использовали его для утверждения своих принципов в борьбе против прежнего академизма в архитектуре. Кроме того, мы были в большинстве случаев очень ограничены в средствах, поскольку публика принимает современную архитектуру значительно больше из-за ее низкой себестоимости, чем из-за ее эстетических качеств. Поскольку эволюция в архитектуре всегда проходила волнообразно, в реакциях протеста против предыдущих тенденций, то вполне естественно, что за первыми проявлениями обретенной свободы в формообразовании последовало богатство и разнообразие в замыслах, в деталировке, в соотношениях объемов и в применении новой техники.